История Надии

Надия родилась в Карачи*, в семье военного, как раз в то время, когда отношения Пакистана и Индии стали портиться, и возникла реальная угроза войны. Она была первым, долгожданным ребёнком, и, появившись на свет, оказалась в центре внимания  дедушек, бабушек, многочисленных тёток и дядей.

Надия имела всё, что только могла пожелать девочка в её возрасте. Её первая школа была самым престижным учебным заведением для девочек в городе, у неё были самые модные платья и самые дорогие игрушки. В отличие от родителей сверстников, её папа часто  бывал по службе за рубежом и привозил ей такие штучки, которые вызывали приступы зависти у подружек. В общем, жизнь Надии походила на волшебную сказку.

 

Когда девочке исполнилось одиннадцать лет, началась война. Отец ушёл на фронт и через несколько месяцев семья получила известие о том, что он пропал без вести. Все были уверены, что повестка и извещение о смерти – одно и то же. Но Надия и её мать не сомневались, что отец жив. Прошло два года. Однажды в доме раздался телефонный звонок. Из посольства в Индии звонил отец. Он сообщил, что был ранен, попал в плен, но теперь производится обмен военнопленными и вскоре он будет дома, если будет на то воля Аллаха. В семье начался праздник, Надия радовалась больше всех: у них с отцом были очень нежные отношения и особенная любовь.

 

Прошёл месяц, и однажды, открыв дверь, Надия увидела на пороге отца. Далеко не сразу она признала его в седом, худом и искалеченном человеке. С трудом сдержав нахлынувшие слёзы, она кинулась звать мать и маленьких сестёр.

 

С этого момента у семьи Надии началась другая жизнь. Отец-инвалид получал государственную пенсию, которой еле хватало на покупку необходимых лекарств и еды. Единовременную выплату, которую получают военные при выходе на пенсию, они раздали почти сразу, так как за время отсутствия отца накопилось очень много долгов. Мать Надии, потихоньку от своих богатых подруг-соседок, стала брать шитьё на дом. Сама Надия доучилась последний год в престижном колледже и устроилась на работу. День начинался  мытьём полов, стиркой и походом на базар за продуктами. После завтрака она работала репетитором с младшими школьниками, а вечером помогала матери шить.

                                   

«…Утром и днём моя голова была занята только тем, как бы скорее разделаться с одной работой и приступить к другой, вечер  же превращался в настоящую пытку. Самым ужасным для меня была не сама работа за швейной машинкой, но то, что в это время я делала работу только руками, а  голова была совершенно пустая. Первое время  я старалась концентрировать внимание на количестве стежков и аккуратности строчки. Но постепенно, по мере того, как я становилась искуснее в портновском деле, я стала замечать, что в сознании постоянно проносятся картинки  детства, и всё чаще возникает вопрос: «Почему?».

 

Почему началась эта проклятая война? Почему именно мой отец стал калекой? Почему я, а не кто-то другой превратилась в «золушку» из принцессы? Всё это мне казалось какой-то неправильной сказкой наоборот. В глубине души я надеялась на то, что однажды утром мы встанем и увидим, что всё, что произошло с нами, было не наяву, а в страшном сне…

 

Каждый вечер я видела из  окна своих  подруг, которые возвращались после занятий из колледжа. Ровно в шесть вечера, на углу нашей улицы слышался треск скутера-«рикши», и через несколько секунд  после этого мимо меня пролетала стайка моих бывших одноклассниц  в бело-зелёной униформе. Я знала, что в то мгновение, когда они весело и быстро пробегут мимо нашего окна, у меня до боли сожмётся сердце.

 

Бывало, что подруги пытались вытащить меня на какую-нибудь вечеринку, но, получив несколько раз твёрдый отказ, они перестали звонить мне.  Из  «классной девчонки» я быстро превратилась в «противную гордячку».

 

На подружек я не обижалась, у них были причины думать обо мне плохо. С тех пор, как в нашей семье случилось несчастье, я стала выстраивать между собой и близкими, родными людьми, стену. Даже в отношениях  с отцом, с которым мы  всегда были дружны, возник вакуум. Каждый раз, когда я сталкивалась с ним взглядом, он отводил  глаза. Кажется, ему становилось неловко  от моего сострадания, которое всё время проскальзывало то тут, то там, несмотря на все мои усилия казаться беззаботной и весёлой. Сначала я не могла привыкнуть к мысли о том, что такой, когда-то близкий мне человек, вдруг стал совсем чужим. Одно время я сильно обижалась. Но потом  стала понимать, что он  просто живёт какой-то отдельной, непонятной нам, здоровым и физически не страдающим людям, жизнью.

 

Духовный разрыв с близкими переживался мною очень тяжело. Мать и сёстры старались быть ближе ко мне, пытались всячески помочь, но я не желала делиться своим горем. В каждом слове сочувствия я чувствовала фальшь, а сострадание воспринималось мною как оскорбление. С мазохистским восторгом я оберегала свежую рану от взглядов  и прикосновений посторонних, и, только оставшись в полном одиночестве, чувствовала себя спокойно. Это уединение изматывало и мучило меня, но оно было необходимо, - только так я могла дать волю своим чувствам и, наплакавшись, испытать что-то, отдалённо напоминающее облегчение.

 

Самым простым способом добиться того, чтобы меня оставили в покое, было равнодушное отношение ко всему происходящему, как в нашем доме, так и в мире вообще. Я делала вид, что меня абсолютно ничто не волнует. Очень скоро я настолько сжилась с моим новым образом, что и сама поверила в то, что это вечно недовольное, грубое существо с отвратительной улыбкой и презрительным взглядом, на самом деле я. Часто к горлу подкатывал комок и я, усилием воли душила в себе слёзы. Борьба всегда заканчивалась не в их пользу, и тогда всё, от чего мне хотелось избавиться, уходило назад. Но, через некоторое время, оно - сконцентрированное и мутировавшее безобразное чувство, опять поднималось и выходило наружу.

 

Время шло, наше положение становилось всё хуже. Отец стал совсем плох, мать не успевала справляться с большим хозяйством и работой, вслед за мной подрастали ещё три маленькие сестры. Мы  продали  дом и теперь обитали в крохотной квартире, в одном из самых грязных и криминальных районов города. Мать очень переживала по этому поводу, а я была рада. По крайней мере, мне не надо было постоянно сталкиваться с бывшими подругами и разговаривать с сочувствующими соседями по кварталу.

 

С тех пор как с отцом случился инсульт, он ни разу не поднимался со своей кровати. Каждое утро я подходила к его комнате с кружкой молока, и некоторое время стояла у дверей, не решаясь войти. Каждый раз мне казалось, что я не в силах больше выносить этого зрелища. Видеть отца в таком ужасном состоянии было выше моих сил. Но входить всё равно приходилось, и, задавливая в себе желание бросить стакан на пол и бежать куда глаза глядят, я  здоровалась с ним, поила молоком и уходила.

 

В тот день всё было, как обычно. Постояв минуту-другую, я вошла в тёмную комнату. Отец, как всегда, лежал на кушетке. Мне не было видно его лица, но я почувствовала, что сегодня он не такой, как всегда. По мере того, как я приближалась со своим подносом к кровати больного, мне становились отчётливее видны  резко очерченные черты его измождённого лица. Чёрная голова на тонкой шее беспомощно склонилась на бок, рот был приоткрыт, и на мгновение мне показалось, что отец умер. Однако в следующий момент я заметила еле заметное колыхание его груди. Открыв глаза, он сделал усилие и посмотрел на меня. Он попытался сделать жест рукой, но она бессильно упала, и он в изнеможении  откинулся на подушки. Я угадала его желание что-то сказать и подошла ближе.

 

- Папочка, ты хочешь пить?

 

Он сердито замотал головой и попытался опять заговорить.

 

-Ин-ла-лллл…

 

Он безуспешно пытался подчинить непослушный язык своему разуму. Я внимательно слушала, но мне никак не удавалось разобрать, что он говорит. Отец  бормотал себе под нос что-то несвязное, одному ему понятное. Отчаявшись выделить из этого невнятного шипения что-нибудь членораздельное, я просто села около него и молча вслушивалась в звук  чужого, надтреснутого голоса. Мне вспомнилось детство, такое же утро, когда он уходил на службу, и, перед тем, как выйти из дома подбрасывал меня к потолку, целовал и махал рукой на прощание…

 

Внезапный громкий стон вывел меня из состояния полусна. Я  вскочила и увидела, что он приподнялся над подушками, очевидно, испытывая невероятное страдание. Я испуганно бросилась поправлять одеяло, но отец схватил  руку и больно её сжал. Я видела, что он хотел говорить, но не мог. Вдруг, неожиданно ясно и чётко он произнёс:

 

- Инна лиллахи уа инна иляйхи раджиун, - «Все мы принадлежим Богу и к Нему возвращаемся».

 

Это была обычная, «дежурная»  фраза, которую произносили без особого сочувствия, когда кто-нибудь умирал. На меня повеяло смертью. Я, никогда не боявшаяся покойников,  вдруг ощутила  животный  страх. Мне было невыносимо думать, что, возможно прямо сейчас произойдёт непоправимое, и я окажусь один на один с мертвецом. Задыхаясь от ужаса, я выбежала из комнаты и  стала разыскивать мать.

 

***

                               

После смерти отца мы перестали получать ежемесячное пособие, которое было нашим основным материальным подспорьем, и уехали в деревню, на родину матери. Всё произошло очень неожиданно. За нами приехал дядя, которого мы не видели с детства. Быстрые сборы, грязный вагон, путешествие от станции до деревни на грузовике - всё было как в кошмарном сне.

 

Деревня  встретила нас очень настороженно. Там жили наши родственники, но мы никого из них не знали. Тётки, треплющие сестричек по щекам, неряшливые любопытные дети, глиняные мазанки, неухоженный скот - всё это вызывало у меня отвращение и чувство гадливости. Первое время я спасалась от новой действительности в задней комнате полуразваленного барака, но однажды, выйдя  из своего добровольного заточения,  я вдруг с ужасающей ясностью увидела картину нашей новой жизни. Передо мной на маленькой табуретке сидела  постаревшая, сгорбившаяся мать. Она пыталась приготовить нам обед из остатков пшеничной муки и гороха. Две маленькие сестрички сидели около канализационного канала и пускали кораблики. Средняя сестра ушла помогать тётке по хозяйству. Она мыла посуду, убирала двор, кормила скот. За это нам обещали дать в конце месяца  мешок муки и молоко...

 

Внутри что-то больно заныло, воспоминание электрическим током пробежало через всё тело. Какая-то омертвевшая частичка моей души затрепыхалась в предсмертной судороге и отвалилась. Стало пусто и страшно. Но это продолжалось всего мгновение, вслед за душевным опустошением я почувствовала небывалый прилив энергии и огромное желание жить.

 

Прошло еще несколько месяцев. Пришло осознание того, что той жизни, на  возвращение которой я тайно надеялась пока жила в городе, никогда не будет. Она ушла вместе с отцом и воскрешения её ждать так же нелепо, как ждать восстания покойника из могилы. Да, я всё понимала. Но  смириться с тем, что мы, наша семья, которая ещё несколько месяцев назад жила в фешенебельном районе  большого города, в доме, бывшем предметом зависти не только каких-то крестьян, но и самых знатных семейств страны, теперь ютится в захолустье и живёт впроголодь, я не могла. Мои куколки-сёстры, привыкшие к чистым нарядным платьицам, вкусной еде и ласке, сидят теперь около помойки и жадно грызут сухую лепёшку.… Как это могло случиться с нами?! Чем больше я думала, тем меньше могла понять, почему произошло такое несчастье. Внешне я оправилась от потрясения, необходимость  содержать семью вынудила меня  наняться на работу. Я устроилась учительницей в сельскую школу и проводила всё утро, занимаясь с малышами, а после обеда отправлялась в поле, помогать тёткам.

 

Однажды к нам в школу пришли незнакомые люди. Несмотря на то, что одежда на них была совсем простая, они не были похожи на необразованных крестьян. Переговорив с директором школы, приезжие стали выкладывать в нашей «учительской» книги. Я подошла ближе и увидела, что рядом с учебниками на моём столе лежит аккуратная изумрудно-зелёная стопка томиков Священного Писания. Меня удивил их необычный объём. Я открыла один  и увидела, что это было издание Корана с переводом смыслов и комментариями на нашем языке - урду. В этот момент ко мне подошла одна из женщин и, видя что я рассматриваю книги, предложила  оставить один экземпляр у себя. Отказываться было неудобно, и, несмотря на то, что у нас, как в каждом приличном мусульманском доме, был свой Коран, взяла его. Вместе с ним мне выдали ещё несколько книжек потоньше, но я даже не удосужилась посмотреть на их названия.

 

Я никогда не отличалась особой религиозностью. Наша семья  была светская и в системе семейных ценностей религия занимала далеко не первое место. Религиозное образование ограничивалось принудительными занятиями с «кари» - учителем, который учит малышей читать Коран, и занятиями по основам религии в школе, которые мы всегда прогуливали. Как и все порядочные мусульмане, мы держали «разу» - пост в месяц Рамадан, резали барашков на Ид, раздавали милостыню нищим. Мама иногда читала намаз. По пятницам отец ходил в мечеть. Всё это исполнялось как дань уважения культурным традициям. Мы, как и все образованные люди нашего круга относились к ним  уважительно, но с оттенком  лёгкого презрения. Так же, как  почтительно слушают нудные нотации стариков, мы терпеливо выполняли все обряды, предписанные  исламом. Я всегда считала внешнюю сторону любой религии пережитком прошлого и не понимала тех, кто слепо следовал всему, что говорят муллы. Последние же были для меня воплощением всевозможных пороков  и грехов, и  показушное стремление  делать всё вопреки их наставлениям, было моим личным протестом.

 

Вечер   выдался на  редкость утомительным, тётки долго не отпускали меня. Придя домой, я свалилась в постель, даже не поужинав, но, как это часто бывает при переутомлении, никак не могла заснуть. Вместо сна, в голове вихрем проносились  тяжёлые воспоминания и тревожные мысли о будущем. Я стала  вспоминать детство. Отец… Последние минуты своей жизни он провёл без меня. Я знала, что он хочет быть рядом, но не смогла найти в себе сил увидеть его  умирающим…  До сих пор мне не давали покоя  его последние слова: «К Богу мы все возвращаемся»… Мне казалось, что эта фраза была наполнена каким-то особым, тайным смыслом. Он их сказал не просто так, иначе зачем были все эти нечеловеческие усилия? Они были не о нём, он их сказал именно для меня. Эти слова поразили меня не столько своим содержанием, сколько отчётливостью, с которой  были произнесены. Взгляд отца, смотревший не на меня, а вглубь его  самого, был страшен. Я видела, что он находится в том состоянии, когда человек уже умер наполовину, но что-то последнее, очень важное, ещё задерживает его  в этом мире. Отец, несомненно,  знал, что он умирает, но, тем не менее, не выказывал никаких признаков беспокойства, напротив, несмотря на очевидные признаки физического страдания, ему как будто бы полегчало. Как это часто бывает  перед самым концом, боль отступила и сознание прояснилось, но теперь было очевидно, что эта иллюзия лёгкости есть только самый главный признак приближающейся смерти. После того, как была произнесена эта загадочная фраза, я увидела, что жизненные силы отца исчерпаны. То, что он должен был сделать, чтобы уйти - сделано, и теперь, рядом со мной уже лежит не он, а  тело, в котором догорает слабый фитилёк жизни.

 

Доведённая до полубезумия своими мучительными воспоминаниями, я встала  с постели, чтобы зажечь свет. Огарок тощей свечи осветил комнату тусклым светом. Я подошла к полке и взяла с нее Коран. Немного помедлив, я наобум открыла книгу, и мой взгляд сразу же упал на хорошо знакомый аят: «Поминайте Меня, и Я буду помнить о вас» (Сура «Корова», 152)

 

Я снова и снова вчитывалась в знакомые слова, боясь упустить хотя бы малую часть заложенного в них смысла. Мне казалось, что Всевышний обращается прямо  ко мне. Мои душевные страдания, несчастия последних лет, даже смерть отца - всё померкло перед Словом Бога...

 

***

 

Утро следующего дня стало для меня утром  новой жизни. Я сидела с красными, воспалёнными, сухими глазами и смотрела на полоску светлеющего неба. Выйдя во двор, я вдохнула утренний воздух полной грудью, но мне показалось этого мало, и я побежала на крышу дома. Оттуда был хорошо виден силуэт минарета  мечети, основание которого пропадало в зелёной дымке. Я знала, что  это наш мулла зажигает ночную лампу каждый вечер, но в тот момент мне казалось, что  происхождение минара чудесно. Он вобрал в себя всё прекрасное, что было вокруг меня и во мне, и сконцентрировал это в маленькой зелёной лампе.

 

Не в силах сопротивляться чудесному сиянию, я вышла из дома и направилась  к источнику  света. Сделав первые шаги, я услышала, как оттуда, из света, к которому я шла, послышался голос. Он говорил мне: «Бог велик! Бог велик! Нет ничего, кроме Бога. Молитва лучше, чем сон…»

 

Тягучий и задушевный голос нашего старенького муллы затих, и, сквозь намокшую от слёз чадру, я увидела перед собой двери  мечети. Скрипнув деревянным засовом, я вошла на женскую половину и в полном одиночестве  прочитала молитву.                

  

Ночь закончилась,  вместе с нею уходили в небытие страхи и печали моей прошлой жизни. Я стояла посреди пустой улицы, лёгкий ветерок трепал подол моего камиза. Оглянувшись вокруг, я  увидела, что над полем стоит синий туман, трава под ногами мокрая от росы, в кустах сидит стая птиц и радостно поёт свою  утреннюю песню. Яркий свет внезапно ослепил меня, на Востоке взошло солнце. Вместе с ним внутри меня поднималось радостное чувство. В считанные секунды оно  завладело всем моим существом и с каждым мгновением росло и крепло. По мере того как земля освещалась дневным светом, мысли мои прояснялись и становились чище.  Я почувствовала, как с каждой минутой спокойствие и мир всё более утверждаются в моей душе.

 

Всё, что случилось позже, было уже не так значимо для меня, но, тем не менее, заслуживает нескольких слов. После  чудесного нравственного исцеления, я поняла, что Вера моя требует  деятельности. Я чувствовала себя источником добра, который  хочет и может отдавать тем, кто страдает. Где-то глубоко внутри пробился неиссякаемый ключ, который становился тем  сильнее и чище, чем больше из него брали…

 

Через некоторое время вместе с несколькими другими деревенскими женщинами мы организовали первую в нашем округе школу для девочек. Удивительно, что наши односельчане - люди, к которым я поначалу отнеслась с такой брезгливостью и презрением, вызвались помочь нам в этом деле. Мои родственники бесплатно сделали ремонт в здании, мулла согласился бесплатно обучать детей арабскому языку. Многие деревенские жители предложили родителям детей, которые жили за несколько километров от школы, оставлять детей у них в семьях. Заботы о школе настолько поглотили меня, что я практически забыла обо всех своих страданиях. Через год я уже была уже совсем другим человеком... Ещё через год, меня сосватали за одного из братьев, который приезжал к нам в школу с лекциями, и вскоре я вышла за него замуж. 

 

Сейчас я снова счастлива, у меня прекрасная семья, дети. Я по-прежнему чту память своего любимого отца, но воспоминания о нем больше не причиняют невыносимых страданий. Чувство, которое я испытываю сейчас, наверное можно было бы назвать светлой грустью. И оно не имеет ничего общего с той мрачной тоской и унынием, которые я испытывала в первые месяцы после потери. Изменилось и мое отношение к тому, что произошло с нашей семьей за последние несколько лет. То, что в своё время казалось мне несчастьем - годы нужды, страданий, унижений и одиночества - теперь представляются мне иначе. Не будь страдания, разложения, не было бы и чудесного возрождения. Всё, что случилось со мной, было лишь ступенькой моего пути наверх, подготовкой к огромному счастью, которое я начинаю осознавать только сейчас.

 

Ольга Николаевская

Ahirat.Ru

Вы здесь: Главная БИБЛИОТЕКА Истории История Надии