Стихи Расула Гамзатова

Стихи выдающегося дагестанского поэта Расула Гамзатова: "Одиночество", "Покаяние", "Журавли", "На могиле отца и матери", а также другие стихотворения, написанные им в последние годы жизни

Журавли

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?

Летит, летит по небу клин усталый -
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый -
Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей...

 

Перевод Наума Гребнева

 

* В 1968 году стихотворение «Журавли» в переводе Наума Гребнева было напечатано в журнале «Новый мир» и начиналось словами: «Мне кажется порою, что джигиты, с кровавых не пришедшие полей…». Стихотворение «Журавли», напечатанное в журнале, попалось на глаза певцу Марку Бернесу. Сам Бернес в войну никогда не участвовал в боях, но он ездил выступать с концертами на передовую. И особенно ему удавались песни, посвященные войне. Очевидно, что война тоже была его личной темой. Прочитав стихотворение «Журавли», возбуждённый Бернес позвонил поэту-переводчику Науму Гребневу и сказал, что хочет сделать песню. По телефону, сразу же, обсудили некоторые изменения в тексте будущей песни, и Гребнев заменил в том числе слово «джигиты» на «солдаты». Расул Гамзатов: «Вместе с переводчиком мы сочли пожелания певца справедливыми, и вместо „джигиты“ написали „солдаты“. Это как бы расширило адрес песни, придало ей общечеловеческое звучание».

 

** Исполнителем опущены:

Сегодня, предвечернею порою,
Я вижу, как в тумане журавли
Летят своим определенным строем,
Как по полям людьми они брели.

Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кличем журавлиным
От века речь аварская сходна?

 

 

 

Одиночество

Двадцатый век на финишной прямой.
Еще рывок — и ленточка порвется…
А я один стою, как часовой,
Что смены караула не дождется.

Мелькает, как в ускоренном кино,
Планета с миллиардным населеньем.
Но я, как в поле позабытый сноп,
Совсем один под дождиком осенним.

Как дерево в степи — зеленый стяг,
Простреленный насквозь враждебным ветром,
Согнулся в вопросительный я знак,
Нет на который верного ответа.

И в стороне от дедовских могил
Надгробием, которое всех выше,
Как знак я восклицательный застыл,
Чей пламенный призыв никто не слышит.

На острове своем, как Робинзон,
На горизонт гляжу без сожаленья
И одиноко хмурюсь, как бизон,
Который обречен на истребленье.

И в чужеземных странах, видит Бог,
Давным-давно мне не до венских вальсов.
Я в шумных залах также одинок,
Как одинок в них мой язык аварский.

Совсем один, как доблестный солдат,
Что чудом уцелел из всей пехоты.
Из окруженья выйдя наугад,
Попал в непроходимое болото.

Совсем один, как раненый журавль,
В недобрый час отбившийся от стаи…
Уже давно на юг ему пора,
Да крылья перебитые устали.

Еще я так похож на старика,
Которого в Сибирь сослать забыли,
Когда народ его в товарняках,
Как будто в братской погребли могиле.

Как тот изгой у жизни на краю,
Устав и от забвенья, и от славы,
Я в полном одиночестве стою,
Не глядя ни налево, ни направо.

В судьбе, где победить должно добро,
Дописана последняя страница.
Ниспосланное свыше мне перо,
Когда-нибудь должно остановиться.

Один я, как мюрид на Ахульго,
Что замерло в объятьях звездной ночи.
Вокруг враги, и больше никого…
Лишь горная Койсу внизу грохочет.

Но сразу отступает смутный страх
Пред жизнью ускользающей и тленной.
Я вовсе не один — со мной Аллах
В безмерном одиночестве вселенной.

 

 

Посредственность

Я не люблю посредственность судьбы,
Хотя так много серости на свете
Спешит склонить услужливые лбы
В ту сторону, откуда дует ветер.

Бывает спор меж небом и землей -
И гром, и град, и молний пантомима…
И меж друзьями может грянуть бой,
Лишь серость, как всегда, невозмутима.

Посредственных чиновников толпа,
Как век назад толкается у трона.
И катится, как под гору арба,
Поклон подобострастный за поклоном.

Посредственных поэтов череда
Спешит гуськом на творческую спевку,
И Муза, умирая от стыда,
Выходит на панель продажной девкой.

Заполонила серость все кругом,
И от нее не скрыться, как ни странно.
Захлопнешь дверь, забьешь гвоздями дом -
Таращится она с телеэкрана. 

Жужжит реклама, как веретено,
Назойлива, хотя всегда убога.
Она успешно выжила давно
С экранов наших Пушкина и Блока.

Посредственность без меры, без конца
Заполнила высокие трибуны.
И микрофоны, заглушив сердца,
Гремят сегодня громче горских бубнов.

Растерзана могучая страна,
Разъято ложью время и пространство…
И серость вновь от хаоса пьяна,
Напялила корону самозванства.

Оттачивает свой имперский клюв,
Поглядывая в зеркало кривое…
Посредственность, тебя я не люблю,
Но и вражды своей не удостою.

 

 

Покаяние

Ты прости меня, солнце закатное,
Что на склоне желаний моих
Меня больше, как прежде, не радует
Отблеск этих лучей золотых.

Ты прости, пожелтевшее дерево...
На мосту между ночью и днем
Ничему уже больше не верю я,
Не жалею уже ни о чем.

Ты прости меня, горная родина,
Что тебе я служил не сполна.
Миллионы дорог мною пройдены,
А нужна была только одна.

Тот цветок, что сорвал на вершине я,
У подножья увял уж почти...
Путь мой долгий отмечен ошибками,
Но другого не будет пути.

Колесо мое вниз уже катится,
Где зияет, грозя, пустота,
И в тумане от глаз моих прячется
Моей робкой надежды звезда.

Но не стану просить я Всевышнего
Мои годы земные продлить.
Много в жизни наделал я лишнего —
Ничего уже не изменить.

Где те четки, что маму тревожили
И печалили вечно отца?
Столько лет пересчитано, прожито,
Все равно нет у четок конца.

Свой намаз совершаю последний я,
И ладони мои, как шатер.
Всемогущий Аллах, на колени я
Ни пред кем не вставал до сих пор.

Ты прости меня, время безумное,
Что и мне не хватало ума...
За меня чьи-то головы думали,
Мои строчки прессуя в тома.

И шайтанская сила незримая
По бумаге водила порой
Мою руку неисповедимую,
Искривляя прямое перо.

Ты прости меня, солнце закатное,
Что на склоне желаний моих
Меня больше, как прежде, не радует
Отблеск этих лучей золотых.

 

 

Белые птицы в синем небе

В синем небе знакомые птицы
Острым клином куда-то летят…
Ничего уже не повторится,
Ничего не вернется назад.

До свиданья, мои дорогие,
Я не знаю, дождусь ли вас вновь.
Уже зимние ветры седые
Остудили былую любовь.

И один я остался в раздумье
На родимом хунзахском плато…
Скоро ль ветер смертельный подует,
Мне, родные, не скажет никто?

Если вдруг вы назад возвратитесь
В эти горы в положенный час,
А меня не найдете – простите
Вы певца, воспевавшего вас.

Этой осенью рано упала
Золотая листва с тополей.
Слишком много охотников стало
В этом веке на честных людей.

В синем небе прекрасные птицы
На прощанье печально трубят…
Ничего уже не повторится,
Ничего не вернется назад.

Вам счастливой желая дороги,
Я прошу об услуге одной –
Покружитесь хотя бы немного
Вы над крышею женщины той

Что меня столько лет ожидала
У горящего ночью окна,
Что сама уж, наверное, стала
Белоснежною птицей она.

Красным клювом в окно постучитесь,
Если там не найдете меня,
Навсегда в синеве растворитесь
Золотого осеннего дня.

Белоснежные верные птицы,
Ничего уже не повторится…

 

 

Мне казалось...

Мне казалось, осенней порою,
Когда падают листья с ветвей,
Мои годы уносит с собою
Белокрылый косяк журавлей.

И надежды мои и желанья
Вместе с ним улетают навек,
Лишь кружат надо мной на прощанье,
Невесомые перья, как снег.

И любовь моя с клином усталым
Улетела уже навсегда,
В глубине мирозданья пропала,
Как упавшая с неба звезда.

И весна моя, что зеленела,
Мне казалось, всего лишь вчера,
Стала, как голова моя, белой,
Поседев, как зимою гора.

И мой свадебный март, мне казалось,
Лишь вчера в нашем доме гремел…
А теперь в сердце только усталость
От ненужных событий и дел.

Ураганный врывается ветер,
Мои двери срывая с петель,
И свечу, что едва уже светит,
Скоро злая задует метель.

А когда я был мальчиком горским,
Мне казалось, что вечно со мной
Будет рядом друзей моих горстка,
Где готов был на подвиг любой.

Но теперь никого не осталось…
Где бинокль такой отыскать,
Чтобы детства хоть самую малость
Напоследок в него увидать?

Где друзья мои?.. Этих далече,
На вершину судьба занесла.
Те, пороками жизнь искалечив,
В ее бездне сгорают дотла.

Ну, а третьи на сельском кладбище
Под могильными плитами спят…
Только ветер пронзительный свищет
Там, где высятся стелы их в ряд.

И теперь в одиночестве гордом
Озираюсь я по сторонам…
Косяком легкокрылые годы
Улетели к иным берегам.

Все равно до последнего вздоха
Буду верен их памяти я,
Хоть над верностью этой эпоха
Так недобро смеется, друзья.

 

 

На могиле отца и матери

Тот мир, куда ушли вы друг за другом,
Неужто он и вправду так хорош,
Что все по одиночке или цугом
Туда спешат, рождая в сердце дрожь?

А может быть вы телеграмму дали
Оставшимся на горестной земле,
Чтобы они, презрев свои печали,
За вами растворились в вечной мгле?

Ах, мама, неужели так прекрасны
Те небеса, где ты нашла покой,
И я всю жизнь печалился напрасно,
Что попрощаться не успел с тобой?

Поведай мне, отец, какая сила
В том тяготении заключена,
Что каждый вечер крылья Азраила
Шуршат вблизи от моего окна?

И обжигает ветром леденящим
Мое лицо нездешний этот шум,
Ведь по частичке с каждым уходящим
Я тоже незаметно ухожу.

Я с каждым понемногу умираю,
Кто вдруг упал, как яблоко в саду.
Они уже давно в преддверье рая,
А я, как прежде, в жизненном аду.

Весь век слагавший песни неустанно,
Я не свершал намазы в тишине.
И как перед Аллахом я предстану,
Родители мои, ответьте мне?

Хранимый вашей преданной любовью,
До седины и славы дожил я.
Но что есть смерть? Плита у изголовья?
Молитва ли последняя моя?

 

 

Памяти Кайсына Кулиева

Друзья мои — Чингиз, Давид, Мустай, 
Осиротила нас кончина брата. 
Сказав Эльбрусу тихое «прощай», 
Ушел он в путь, откуда нет возврата.

Совсем недавно, кажется, его 
Проведывал я в Кунцевской больнице, 
И вот не стало друга моего — 
Скалы, к которой можно прислониться.

Скорби, Чегем…
И ты скорби, Кавказ,
Под траурною буркой южной ночи.
Балкария, закрой в последний раз
Сыновние безжизненные очи.

А, кажется, они еще вчера
Меня встречали искрами лукавства.
Шутил Кайсын:
— Бессильны доктора…
Но смех от смерти — лучшее лекарство,

Сейчас бы нам созвать сюда друзей, 
Чтобы вдали от суеты и славы 
Припомнить, как седлали мы коней 
И не меняли их на переправах.

Припомнить фронт и белый парашют, 
Как эдельвейс над черной Украиной… 
Павлычко и Гончар — они поймут 
Ту боль, что нас связала воедино.

Киргизию припомнить, где в краю 
Пустынном средь безверия и мрака 
Опальных лет хранили жизнь мою, 
Как талисманы, письма Пастернака.

… Кайсын устал и кликнул медсестру,
Сжав сердце побледневшею ладонью.
Но усмехнулся вновь:
— Я не умру,
Покуда всех друзей своих не вспомню.

Где Зульфия, Ираклий, Шукрулло?.. 
Поклон им всем, а также Сильве милой. 
Наверное, с судьбой мне повезло, 
Коль дружбою меня не обделила.

Как чувствует Андроников себя? 
Где Гранин Даниил и Дудин Миша?.. 
Я с жизнью бы расстался, не скорбя, 
Да жаль, что Ленинграда не увижу.

И не поеду больше в горный край 
Взглянуть на море со скалы высокой… 
Как поживает там кунак Аткай? 
Шинкуба где теперь, абхазский сокол?

Козловский, Гребнев?..
Верные друзья
И рыцари разноязыкой музы.
Досадно мне, что рог поднять нельзя
Во здравие их славного союза.

… День догорел, и ветер в соснах стих, 
Когда в палате Кунцевской больницы 
Мы вспоминали мертвых и живых 
Собратьев наших имена и лица.

Вургун, Твардовский, Симонов, Бажан, 
Мирзо Турсун-заде и Чиковани… 
Как птица из силков, рвалась душа 
В космический простор воспоминаний.

И в резко наступившей темноте, 
А, может быть, почудилось мне это — 
Сарьян на простыне, как на холсте, 
Писал эскиз последнего портрета.

Кайсын Кулиев умер…
Нет, погиб
В неравной схватке с собственной судьбою.
Не траурный мотив, державный гимн
Пускай звучит над каменной плитою.

И если скажут вам, Кайсына нет, 
Не верьте обывательскому вздору. 
Чтоб во весь рост создать его портрет, 
Нам нужен холст снегов, укрывший горы.

Друзья мои — Давид, Мустай, Алим, 
Я вас прошу, поближе подойдите 
Не для того, чтобы проститься с ним, 
В залог слезу оставив на граните.

Балкария, пускай ушел твой сын
Туда, откуда нет пути обратно…
Но закричи призывное:
— Кайсы-ы-ы-н! — 
Он отзовется эхом многократным.

 

 

Надпись на книге, подаренной Джаминат Керимовой

Джаминат, в Японии вишневой, 
В госпитале давнею весной 
Встретил я японца пожилого 
В изголовье дочери больной.

За окном палаты Хиросима 
Розовою сакурой цвела, 
А в глазах отца невыносимо 
Боль испепеляла все дотла.

Он сказал, что в молодости тоже 
Сочинял когда-то горячо… 
Но стихами горю не поможешь, 
Потому решил он стать врачом.

Джаминат, цветок равнины хрупкий, 
Почему при встрече, без конца,
Когда ты протягиваешь руку, 
Вспоминаю вдруг того отца?..

Я не маг, не доктор умудренный, 
Не дают молиться мне грехи, 
Но пускай коленопреклоненно 
К Богу припадут мои стихи.

И, взмолившись каждою страницей, 
Выпросят пусть лучший из даров, 
Чтоб из крыл кумыкской певчей птицы
Не упало ни одно перо.

 

Перевод Марины Ахмедовой-Колюбакиной

 

 

 

***
Кружится снег в подлунном мире… 
А жизнь до горечи мала. 
Сверкнет она огнем в камине 
И поседеет, как зола.

— Обиды не носи с собою 
И с другом примирись сполна. —
Такую музыку порою 
Наигрывает чагана .

Но я молчу…
И вы молчите, 
Расстроенные струны дней. 
Мой поезд все быстрее мчится 
К последней станции своей.

Я мировую выпью с другом. 
Но что изменится, когда 
Опять по замкнутому кругу 
Помчатся дружба и вражда?..

Нет, не смирится песня с визгом, 
Заполонившим белый свет, 
И не унизится до свиста 
Эстрадной прихоти поэт.

Как Феникс,
Вновь воскреснет вера,
И не убавится талант.
Что мне до щупальцев карьеры,
Ведь жизнь до горечи мала.

Пускай искусство на подделку 
Еще меняют иногда… 
Что толку склеивать тарелку — 
В ней не удержится вода.

И сердце склеить невозможно:
Коль сквозь него сочится боль
О тех, кто ставил мне подножку
И сыпал мне на рану соль.

Но если этого им мало, 
Пусть поторопятся, пока 
Еще мне время не настало — 
Ведь жизнь обидно коротка.

И все же, как огонь в камине, 
Горит любовь в душе моей… 
А снег идет в подлунном мире 
Все беспокойней и сильней.

Уже не этой ли порошей
Заметена моя весна?..
Прошу тебя — 
Не пой о прошлом
Так безысходно, чагана.

Иную музыку я слышу, 
Ту, от которой не устал. 
Она всего на свете выше, 
Как наша совесть, Дагестан! 

 

Перевод  Якова Козловского

 

 

 

Прошу тебя

Я у Тебя защиты не просил —
И так Ты даровал мне слишком много:
И так мои грехи Ты отпустил,
Меня оберегая всю дорогу.

А я Тебя порою забывал,
Чрезмерно ликовал и унывал,
Но Ты был щедр и терпелив, Всевышний! 
И Ты меня щадил и не карал, —
Хоть это было бы совсем нелишне…

Сейчас не обо мне, Создатель, речь, —
О птицах малых — неразумных детях:
Как сохранить их? Как их уберечь
От тех напастей, что их ждут на свете?

Не дай же задохнуться им в дыму
Ошибок наших (мы о них забыли!).
Взываю к милосердью Твоему:
Храни детей, пусть их окрепнут крылья.

Прошу Тебя — оберегай детей
И вразуми их на пути неровном.
Что станут петь те птицы меж ветвей
На нашем бедном древе родословном?

Какие песни станут петь они?
Добра к ним будет жизнь или жестока?
Их от чрезмерной радости храни,
От снегопада в августе — до срока.

Ты научи их, выпавших из гнезд,
Тем помогать, кто позади плетется,
Ты научи их языку всех звезд, —
Быть может, где-то применить придется…

 

Расул Гамзатов

Вы здесь: Главная БИБЛИОТЕКА Стихи Стихи Расула Гамзатова